[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Полный оборот. Два. Три.

Из крана ударила тугая струя чистой воды. Я подставил ладонь. Вода была обжигающе ледяной, и от этого прикосновения по руке прокатилась волна мурашек, которая добралась до плеча и ушла в позвоночник.

Живая вода. Настоящая. Не багровая отрава из реки, не чёрная слизь Улья. Чистая пресная вода, просидевшая в бетонном резервуаре и сохранившая прозрачность.

Дюк подставил первую канистру. Вода хлестнула в пустой пластик, и гулкий звук жидкости, бьющей по стенкам пустой ёмкости, прокатился по бункеру, отразился от потолка и вернулся.

Я вздрогнул. Фид тоже. Дюк чуть не отдёрнул канистру.

— Белый шум, шеф, — голос Евы раздался в голове, быстрый, уверенный. — Журчание воды. Монотонный, непрерывный звук без резких пиков. Спящие на такое не реагируют. Это как дождь по крыше. Работайте спокойно.

Я выдохнул. Кивнул Дюку, что значило: «продолжай».

Вода лилась. Канистра наполнялась, и звук менялся, становился глуше, тише по мере того, как уровень поднимался и воздуха внутри оставалось меньше. Двадцать литров. Дюк завинтил крышку. Бесшумно, придерживая пальцами. Подставил вторую.

Я стоял рядом и смотрел, как вода заполняет пластик, и думал о том, что жизнь иногда сводится к простым вещам. Вода в канистре. Воздух в лёгких. Сын на осаждённой базе.

Всё остальное усложняют люди. Или то, что когда-то было людьми и висело вокруг нас в пульсирующих коконах, ожидая команды от подземного бога, который научился управлять ими через грибницу.

Вторая канистра. Крышка. Третья.

Дюк взял две. Мышцы штурмового аватара вздулись, приняв сорок килограммов на каждую руку, и он поднялся беззвучно, удерживая вес на согнутых коленях, как штангист удерживает рывок.

Фид подхватил третью. Двадцать кило для лёгкого «Спринта» ощутимый груз, но разведчик лишь чуть сместил центр тяжести и перехватил автомат левой рукой, прижав приклад к бедру. Неудобно. Стрелять из такого положения можно, но не прицельно. Впрочем, стрелять здесь было нельзя ни из какого.

Я закрутил вентиль. По капле выдавил остатки масла на резьбу, чтобы в следующий раз… Следующего раза не будет. Кому я вру.

Обратный путь. Тот же маршрут, те же препятствия, только теперь Фид и Дюк нагружены канистрами, руки заняты, оружие висит неудобно, а каждый шаг по захламлённому бетону стал в два раза опаснее, потому что двадцать килограммов воды на вытянутой руке меняют центр тяжести и превращают каждую лужу слизи в каток.

Я шёл первым. ШАК на ремне, в каждой руке по тактическому фонарю. Освещал дорогу. Выбирал путь. Обходил коконы, арматуру, россыпи ржавых болтов. За мной Фид, канистра в правой, автомат прижат левым локтем к рёбрам. За Фидом Дюк, по канистре в каждой руке, дробовик болтается на нагрудном ремне.

Шаг. Шаг. Шаг.

Сорок метров до выхода. Низко висящий мешок, тот самый, которого Дюк задел на пути туда, мы обошли с запасом в два метра. Дюк задержал дыхание, втянул плечи, и канистры в его руках чуть качнулись, но не звякнули. Молодец. Учится.

Тридцать метров. Коконы пульсировали в прежнем ритме, ленивом, анабиотическом. Сжатие. Расширение. Красноватое свечение. Влажное дыхание бункера, тёплое, кисловатое. Всё как раньше. Ничего не изменилось.

Двадцать метров. Дверной проём впереди, серый прямоугольник, и утренний туман в нём выглядел как обещание. Как свет в конце тоннеля, если бы этот тоннель был вымощен коконами с мутантами.

Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Я сделал очередной шаг и почувствовал, как в груди начало отпускать. Мышцы спины, которые я держал в напряжении последние пятнадцать минут, медленно расслаблялись, и лопатки поехали вниз, и дыхание стало глубже…

Щёлк.

Резкий, сухой щелчок статики. Звук раскалённой иглы, воткнутой в тишину.

Звук шёл от нагрудной разгрузки Фида.

Я обернулся. Фид стоял в трёх метрах за мной, лицо белое в багровом свечении, и он тоже слышал. Он тоже понял. По его глазам, по тому, как зрачки превратились в точки, а рот приоткрылся, я видел, что он понял раньше, чем звук повторился.

Трофейная тактическая рация «серых» наёмников, которую Фид снял с тела в пятой главе нашей весёлой экскурсии по Красной Зоне. Он выключил её. Отключил питание, убрал в подсумок, забыл о ней, как забывают о зажигалке в кармане. Но корпоративная техника элитного класса, та, что стоит больше, чем годовой контракт расходника, имеет свои протоколы. Аварийные. Автоматические. Не зависящие от положения выключателя.

Щёлк. Шипение. Полсекунды белого шума, от которого воздух в бункере задрожал.

Потом голос.

Электронный, синтезированный, оглушительно громкий голос корпоративного диспетчера ударил по барабанным перепонкам, как выстрел в замкнутом пространстве:

«ВНИМАНИЕ! ПРОТОКОЛ „ЭКЛИПС“. ОЖИДАНИЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ СТАТУСА. ОПЕРАТОР ДЕЛЬТА-ТРИ, ОТВЕТЬТЕ!»

Эхо. Бетон, трубы, потолок, стены подхватили звук, усилили его, отразили, швырнули обратно, и голос диспетчера загремел по бункеру, как голос бога в пустом соборе, прокатываясь от стены к стене, от кокона к кокону, заполняя каждый кубический сантиметр воздуха оглушительной, катастрофической, смертоносной громкостью.

«ОПЕРАТОР ДЕЛЬТА-ТРИ, ОТВЕТЬТЕ! ПРОТОКОЛ „ЭКЛИПС“ АКТИВЕН!»

Фид бросил канистру. Двадцать килограммов воды в пластиковом корпусе ударились о бетонный пол с гулким, пушечным грохотом. Вода плеснула из-под неплотно завинченной крышки, и прозрачная лужа побежала по бетону, смешиваясь с чёрной слизью.

Фид бил ладонью по подсумку. Хлопки ткани по пластику, лихорадочные, судорожные, как хлопки человека, который тушит загоревшуюся одежду. Пальцы рвали липучку, сдирали клапан.

Рация выскочила из подсумка вместе с куском ткани, и Фид перехватил её в воздухе, и я увидел маленький чёрный корпус с мигающим красным диодом, который продолжал выплёвывать оглушительный синтезированный голос:

«ПОДТВЕРДИТЕ СТАТУС! ОПЕРАТОР ДЕЛ…»

Фид швырнул рацию на пол. Поднял ботинок. Впечатал подошву в чёрный пластик с такой силой, от которой бетон под ногой хрустнул. Микросхемы разлетелись крошевом, искры мигнули и погасли, красный диод вспыхнул и умер, и корпус превратился в мокрое, раздавленное пятно из пластика и электроники.

Тишина.

Нет. Не тишина. Эхо. Электронный голос всё ещё гулял под сводами бункера, затухая, как затухает звон колокола, слой за слоем, отражение за отражением, и каждый слой был тише предыдущего, но каждый слой был слышен, потому что бетон хранит звук, как ладони хранят тепло.

Три секунды. Четыре. Пять. Эхо умерло.

И мир замер.

Пульсация прекратилась. Вся, разом, одновременно, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Коконы, которые последние пятнадцать минут мерно сжимались и расширялись в едином ритме, застыли. Багровое свечение не погасло, но перестало дышать, замерев на одной яркости, ровной, неподвижной, мёртвой.

Бункер молчал. Влажное дыхание, которое сопровождало нас от самого входа, прекратилось. Воздух стоял неподвижно, густой, тёплый, и в этой неподвижности была тяжесть, физическая, давящая тяжесть секунды перед взрывом.

Я знал эту тишину. Слышал её сотни раз. На минных полях, в заминированных зданиях, в подвалах, набитых фугасами. Тишина, которая наступает после щелчка детонатора и до взрыва. Полсекунды пустоты, в которой вселенная набирает воздух в лёгкие.

Потом вселенная выдохнула.

Шшшш-рррррр.

Звук рвущейся плоти. Мокрый, липкий, омерзительный звук, от которого желудок скручивается в узел. Как будто кто-то распарывает мясную тушу тупым ножом.

Коконы лопались. Все разом. Мембраны рвались от потолка к стенам, от стен к трубам, и из вспоротых оболочек хлынула жидкость, густая, тёмная, с запахом, от которого слизистая горла обожглась, как от кислоты. Амниотическая слизь, околоплодные воды, чёрная биомасса Улья смешались в один поток, который водопадом обрушился на бетонный пол и побежал по нему ручьями, заполняя щели, лужи, впадины.

И в этом потоке, вместе с жидкостью, на пол валились тела.